Отчего у медведя шерсть бурая, а у зайца зимой белая
В стародавние времена, когда звери ещё разговаривали на одном языке с человеком и птицами, а боги ходили по земле, решая их судьбы, жили в дремучем лесу два соседа: медведь Упа и заяц Мулкач.
Медведь Упа был хозяином леса, сильным и важным. Шерсть его была черна, как смола, и лоснилась, как кора старого дуба после дождя. А заяц Мулкач был маленьким, сереньким и шустрым, и шкурка его была под стать осенней земле — серо-бурая, неприметная.
И вот однажды пришла к ним обоим весть от самого Туры. Спустился с небес посланник Пигамбар и возвестил:
— Собрались великие духи на совет. Рожает земля-мать новую краску — белую, как первый снег. Кто первым намажет ею свою шкуру до заката солнца, тот и будет носить её вечно. А кому не достанется — ходи в чём мать-природа родила.
Услышал это медведь Упа, надрал в лесу целую кучу липового лыка, сплел большущий кузов кушел (лукошко) и заторопился к священному озеру, где, по слухам, эта белая краска на дне лежала. У зайца Мулкача ни кузова большого не было, ни силы медвежьей. Только и было у него, что маленькое лукошко кушелкке, сплетенное его бабушкой для ягод.
Прибежал заяц к озеру, а медведь уже там. Сидит на берегу, лапой белую глину со дна загребает и в свой большущий кузов складывает. Полный кузов нагрёб, смотрит на зайца сверху вниз.
— Ты куда, косой, с таким маленьким лукошком? — заревел медведь. — Тебе на один ус и то не хватит. Иди-ка лучше прочь, не мешай хозяину леса собирать припасы.
— Дядюшка Упа, — взмолился заяц, — поделись хоть горсточкой! Век тебе благодарен буду, и песни про твою доброту сложу.
— Песни? — усмехнулся медведь. — А что мне твои песни? У меня своя песня — рёв, от которого листья осыпаются. Не дам! Самому нужно. Я всю шкуру хочу выбелить, чтоб самым красивым в лесу стать.
Забрал медведь свою добычу и ушел в самую глубь леса, в свою берлогу, натираться белой краской. А заяц остался на берегу, пригорюнился. Сидит, ушами хлопает, слезки роняет в озеро. Уж очень ему хотелось иметь красивую белую шубку.
Вдруг видит: из-за озера, оттуда, где солнце садится, идет к нему высокая женщина в прозрачном, как иней, одеянии. Лицо у нее было строгое, но глаза добрые. То была сама хозяйка зимы — дух Хёл Мучи, только в женском обличье, пришедшая поглядеть, кто это плачет на её будущих владениях.
— О чём тужишь, маленький Мулкач? — спросила она голосом, похожим на свист вьюги.
Рассказал ей заяц про свою обиду и про медвежью жадность.
— Хм, — молвила Хозяйка Зимы. — Медведь решил зимой белым ходить? Ну-ну. Пусть попробует. А ты, Мулкач, не горюй. Ты проявил не жадность, а доброту, и плакал не от злости, а от обиды. Я тебе помогу. Только уговор: будешь носить мой белый цвет, когда я прихожу на землю, а когда я ухожу, будешь снова становиться серым, под цвет земли. И ещё: если встретишь жадину Упу в моих владениях — спрячешься, чтоб он тебя не съел, потому что он будет злой и голодный.
Обрадовался заяц, поклонился Хозяйке Зимы до самой земли. Она дунула на него холодным воздухом, и шкурка его из серой стала белой-белой, как свежий снег. Поблагодарил заяц волшебницу и поскакал в лес, хвастаться новой шубкой перед лесной братией. Но братия попряталась — наступили холода, зима пришла.
А медведь Упа? Он натёрся белой глиной, да только она на его черной шкуре вся побурела, стала грязно-серой, как старая кора. Пока он возился, мороз ударил, краска та замерзла и облупилась клочьями. Ходил он по лесу злой, голодный и страшный — чёрный, а на нём белые пятна глины. Увидал он белого зайца, бросился за ним, да не тут-то было: заяц в сугроб нырк — и не видать его, одна белизна кругом. А медведя черного на белом снегу за версту видно.
Промучился медведь так всю зиму, ни одного зайца не поймал. А к весне глина совсем облезла, осталась только та, что въелась. Так и осталась медвежья шкура навсегда бурой — ни белой, ни черной. С той поры и повелось: медведь ходит бурым, как грязь на снегу, а заяц-беляк зимует в белой шубке, которую добрая Хозяйка Зимы ему подарила за то, что он не жадный.