К ночи Сурхури (сурăх ури, «овечья нога») посреди деревни поставили котёл. Под ним разожгли огонь на всех. Снег вокруг протоптали до чёрной земли.
В котле грелась вода для взвара из сушёной черёмухи. Çĕмĕрт (черёмуха) лежала по домам в мешочках ещё с осени: тёмная, сморщенная, кислая на вкус даже в сухом виде. Каждый двор подходил и клал свою горсть. Общий котёл в эту ночь и есть начало общего года для деревни. Пока горсти не сошлись, году считаться не с чего.
Сантăр стоял у огня с длинной ложкой и принимал ягоды. Он любил, чтобы дело было на виду.
— Кладите щедро, — говорил он. — Год любит полный котёл. Кто сыплет от щедрот, тому и пар достанется гуще.
Сыпали по-разному. С большого двора горсть была широкая, с двух ладоней. Со среднего — честная, как договаривались. Вода темнела. По улице тёк кислый запах черёмухи, пока ещё жидкий, не собранный.
Сантăр загибал пальцы, называя дворы. Когда пальцы кончились, он начал сначала и сбился, но вида не показал.
— Все, — сказал он. — Можно звать к столу.
У края деревни, где изба села ниже других, почти к оврагу, жил Юман. Двор у него был бедный: ворота низкие, крыша прихвачена жердями. Черёмуха росла одна, за баней, и насушил он с неё мало. Горсть помещалась в узелке, который стыдно развернуть рядом с чужими мешочками.
Юман вышел было с узелком и остановился поодаль. Сантăр как раз говорил про полный котёл. Юман послушал, завязал узелок туже и повернул назад.
— Мало принесу — испортю варку, — сказал он себе. — Пусть год начинается без моей кислой щепоти.
В котёл его ягоды не упали. Сантăр этого не заметил. Он уже велел нести чашки.
Чашки окунули. Взвар был горячий, бурый, и на этом всё. Он пах мокрой корой и не держал вкуса. Кто отпил, тот поставил чашку на снег.
— Недоварился, — сказал Сантăр. — Дайте ещё ягод со своих мешков.
Досыпали второй раз, кто сколько не жалел. Вода стала темнее и осталась той же пустой горячей водой. Ложка черпала жар, а напитка в ней не было. Год у котла не начинался. Люди стояли с чашками и дули на край, будто дело было только в огне.
К общему столу надо было вести вăкăра (быка). Бык зимовал у Сантăра, большой, тёмной масти, с белой отметиной на лбу. В эту ночь он шёл впереди людей, чтобы двор сошёлся у одного котла. Сантăр накинул ему верёвку и повёл от хлева вниз по улице.
Вăкăр шёл смирно до поворота. У бедных ворот Юмана он остановился.
Верёвка натянулась. Сантăр дёрнул.
— Стол в другой стороне. Котёл уже варит. Нечего стоять у пустого тына.
Бык поставил ноги в снег и не сдвинулся. Его толкнули в бок ладонями, поднесли сенца, окликнули тем голосом, каким его звали к водопою. Он повернул лобастую голову к калитке Юмана и дышал так тяжело, что пар садился на жерди.
— Упрямый, — сказали в толпе. — Обойдём огородами.
Обошли. Быка повели задами, мимо бань. Он дошёл до того же тына с другой стороны и встал опять. Верёвка пела, люди скользили, а вăкăр смотрел только на низкую дверь.
Юман открыл калитку сам. Узелок он держал за спиной.
— Не на меня смотрите, — сказал он. — Я к котлу не шёл. Горсть у меня смешная, с одной ветки. Сантăр просил полный год. Моё в полный не кладётся.
Сантăр увидал узелок и нахмурился не от злости — от счёта, который вдруг не сошёлся.
— Почему не положил?
— Потому что ты сказал: кто сыплет от щедрот. У меня щедрот нет. Есть горсть. Я решил, бедному двору в общем паре делать нечего.
Бык ткнулся лбом в калитку и не пустил Сантăра повернуть к котлу. Дорога к столу была свободна. Ноги у быка были заняты этим порогом.
Сантăр посмотрел на чашки, которые люди так и несли пустыми по вкусу, хотя полными по жару.
— Мы досыпали два раза, — сказал он. — Котёл густой на глаз. А пить нельзя. Кого я не сосчитал?
— Меня, — сказал Юман. — Меня легко не сосчитать. Изба низкая.
Сантăр развязал узелок сам. Ягод было немного. Они лежали тёмные, мелкие, ничем не краше тех, что уже плавали в котле. Он донёс их на ладони, не в мешке, чтобы по дороге не сказать себе, будто горсть потерялась.
У котла он остановился. Люди расступились. Огонь под железным боком трещал ровно.
— Это с последнего двора, — сказал Сантăр. — Без него мы грели воду.
Он опустил горсть в середину. Ягоды ушли под бурую поверхность без плеска.
Пар над котлом собрался иначе. Черёмуха стала запахом напитка: кислым, зимним, со сладостью сухой ягоды в горячей воде. Сантăр зачерпнул ложкой, подул и дал сначала Юману, не себе.
Юман отпил. Взвар был горячий и настоящий. Он держался на языке, не проваливался пустым жаром. По кругу пошли чашки. Теперь их не ставили обратно на снег.
Вăкăр, которого оставили у калитки, сам выбрал верёвку из ослабевших рук и пошёл к общему столу. У бедных ворот он больше не стоял. Бык встал у котла, и ему положили сена в стороне от огня.
Юман сел, не пряча руки. Его горсть уже нельзя было вынуть обратно, и стол стал общим. Сантăр обошёл котёл и кивнул на низкую избу, чтобы и завтра её было видно от огня.
Чашку наконец можно было пить всем.
В общем котле год начинается с горсти каждого дома.