Песни Сурхури (сурăх ури, «овечья нога») уже отзвучали по улице. До Нового года оставалась тёмная полоса перед рассветом.
Илемпи поставила на печь кринку. В кринке было сĕт (молоко), надоенное с вечера и принесённое из сеней. Она пододвинула кринку туда, где кирпич едва держит ладонь.
— Пусть согреется, — сказала она брату. — Как автан (петух) запоёт, так и год начнётся. Выпьем горячее.
Элихун сидел на лавке в полушубке, хотя в избе было тепло. Ему не хотелось первым видеть двор.
— Пусть запоёт сам, — сказал он. — Петух для того и сидит на воротах. Наше дело — кринку не уронить.
Они стали ждать. Печь гудела. В загнёте краснели угли. Молоко в кринке стояло белое и тихое, без плёнки, без пара. Илемпи тронула край: глина тёплая, а сĕт холодное, будто кринку только что сняли со снега.
— Подвинь глубже, — сказал Элихун.
Подвинули к самой горячей щели. Подождали, пока можно сосчитать до ста. Илемпи зачерпнула ложкой. Ложка зазвенела о кринку, молоко легло на язык стужей.
За окном не пел никто.
Илемпи открыла дверь на ладонь. Мороз вошёл в избу честной полосой. На воротах, чёрный против серого неба, сидел их автан. Гребень он втянул, хвост опустил. Он смотрел не на восток, а на дверь.
— Чего молчишь? — крикнула Илемпи. — Люди ждут, молоко стынет на горячем месте.
Петух не взмахнул крылом. Он только переступил по жерди и сказал хрипло, не песней:
— Рано зовёте из тепла. Во двор выйди.
Элихун захлопнул дверь.
— Пусть орёт на соседей. Я первым не пойду. Кто первый вышел, на того весь год и оглядываются: и воду, и дорогу, и чужую нужду.
— Тогда сиди, — сказала Илемпи. — Только год тоже сидит.
По улице было то же самое. У соседей напротив хлопнула дверь, кто-то высунулся и сейчас же спрятался.
— Ваш поёт? — крикнули через дорогу.
— Молчит, — ответила Илемпи. — А у вас молоко греется?
— Печь трещит, кринка как из проруби. Пусть первым выйдет тот двор, что богаче. Ему год нести сподручнее.
Богатый двор ответил со своего крыльца, не спускаясь:
— Нам печь и так жарко. Пусть начнёт крайняя изба. Им ближе к полю, им и солнце показывать.
Крайняя изба послала к середине, середина — к колодцу. У колодца переминались и на ворота не смотрели: каждому казалось, что первый унесёт год на себе.
Элихун услышал это и обрадовался.
— Видишь? Никто не дурак. Дождёмся, пока само возьмётся.
Илемпи опять сняла кринку. Молоко качнулось тяжёлым холодом и едва не плеснуло ей на руку. Она поставила сĕт на стол. Пар не пошёл. Поставила обратно на печь. Угли поддули, пламя лизнуло кирпич, а в кринке ничего не изменилось.
Небо за овинами лежало серое. Солнце не брало зиму: не было ни красной каймы, ни узкого утреннего света.
Автан слетел с ворот во двор. Подошёл к крыльцу, стукнул клювом в нижнюю ступень — раз, как стучат в дом, когда хотят, чтобы открыли живые. Потом поднял голову на окно.
— Элихун, — сказал он. — Ты сидишь ближе всех к двери и дальше всех от двора.
— Я молоко сторожу, — ответил Элихун через стекло.
— Молоко сторожит печь. Год сторожить некому.
Илемпи толкнула брата в плечо.
— Слышал? Иди. Я кринку сниму, как запоёт.
— Сама иди, раз умная, — сказал он. — Ты первой и затеяла эту чашку.
Она уже взялась за платок и остановилась. Петух смотрел не на неё. Он смотрел на того, кто искал, кем бы заменить свои ноги.
— Он тебя зовёт, — сказала Илемпи. — Если выйду я, ты так и просидишь, а год решит, что этот дом умеет только посылать.
Элихун натянул шапку до бровей.
— Ну и пусть решает.
Петух вернулся на ворота и замолчал. По улице не было ни песни, ни голоса. Солнце зиму не брало.
Илемпи в последний раз зачерпнула молоко. Оно обожгло холодом губы. Она вылила ложку назад и завязала платок не себе — сунула брату в руки вместе с рукавицами.
— Не могу я за тебя выйти, — сказала она. — Я уже у печи была. Теперь очередь того, кто всё утро прятал лицо.
Элихун постоял. За стеной кто-то опять крикнул: «Начинайте вы!» Ему ответили: «Начинайте сами!» Крик этот был похож на их лавку, только длиннее.
Он открыл дверь сам.
Двор был синий, снег скрипел, не утоптанный с ночи. Элихун сошёл со ступенек и встал посреди двора, так что его видели и ворота, и окно. Руки он вынул из рукавов и опустил.
— Я здесь, — сказал он петуху. — Раньше других. Кринка на месте. Пой, если год и вправду ждёт живого, а не печи.
Автан вытянул шею, гребень стал красным. Он ударил крыльями и запел во весь голос. Через улицу ему ответили, потом ещё дальше, у поля.
Илемпи не успела дойти до печи. Над кринкой поднялся пар. Молоко подошло белой плёнкой и запахло тёплым хлевом. Глина и сĕт грели одинаково.
За овинами солнце взяло зиму за край. Снег и мороз остались, а по небу пошла красная нитка дня.
Элихун вернулся с инеем на ресницах. Илемпи налила ему первую чашку. Он пил медленно и грел ладони о край.
По улице захлопали двери: остальные выходили следом. Молоко в кринке держало тепло до последней чашки. Петух сидел на воротах и больше ничего не требовал.
Год поднимает тот, кто вышел во двор раньше других.