В ночь Сурхури (сурăх ури, «овечья нога») в избе уже поставили стол. Хлеб лежал под холстом, миски ждали, лавки сдвинули так, чтобы сесть не в одиночку. До Нового года оставалось доработать одну кадку.
Кадка стояла в сенях, полная сливок, снятых за неделю. Из этих сливок надо было сбить масло, а то, что отделится после, — уйран (пахта) — поставить на праздничный стол. Без пахты стол был сытый на вид и пустой посредине.
Пинерпи засучила рукава. Айтар принёс мутовку и тут же положил её на крышку.
— Полночь далеко, — сказал он. — Сядем, погреемся, а масло само схватится. Соседи уже поют на улице. Не будем же мы одни в сенях, когда год меняется.
На кадке сидел хур (гусь). Белый, тяжёлый, с оранжевым клювом. Он не пускал никого сесть рядом с собой. Когда Айтар потянулся столкнуть его с крышки, гусь вытянул шею и сказал ясно:
— Рано. Работа ещё в кадке. Кто сядет до полуночи, тот получит пустую чашку.
— Ты сторож или скотина? — спросил Айтар.
— Сегодня сторож, — сказал хур. — Уйран отделится после общей работы. Не после твоей лавки и не после её одной спины.
Пинерпи взяла мутовку.
— Тогда я разобью. Мне не впервой. Айтар пусть режет хлеб, если руки заняты разговором.
Она сбила крышку набок. Гусь не слетел, только подвинулся к краю и смотрел в кадку.
Пинерпи била долго. Сливки плескались, рука горела, в сенях стало жарко от её работы. Масло не собиралось. Жидкость ходила туда-сюда одним мутным молоком и не делилась на жёлтый ком и кислую пахту.
Айтар заглянул, сморщился и махнул рукой.
— Видишь? Хоть до света бей. Я есть хочу. Сядем на хлеб, а уйран допьём после.
Он взял чашку и пошёл в избу, к накрытому столу.
Хлеб был разрезан, место уйрана оставлено посредине стола. Айтар сел, подвинул чашку и крикнул:
— Неси, что есть! Хоть сырое. Мы уже не в поле.
Пинерпи зачерпнула из кадки черпаком и понесла в избу. Гусь шёл за ней и молчал всю дорогу через сени.
Она наклонила черпак над чашкой Айтара.
В чашку не упало ничего. Черпак был мокрый снаружи, а внутри сухой, будто им зачерпнули воздух. Пинерпи потрясла его. Ни капли.
— Ты вылил по дороге, — сказал Айтар.
— Я несла ровно.
Она вернулась к кадке и зачерпнула при нём, у самого края. Сливки в кадке были. В черпаке их не оказалось, едва он отошёл от крышки на шаг. Гусь стукнул клювом по пустой чашке, и стук вышел обидный, деревянный.
— Сам сел, сам и слушай, — сказал хур. — До полуночи за этим столом наливать нечего.
— Мне налей, — сказала Пинерпи. — Я же била. Моя спина уже общая, если его спина ленивая.
Она подставила свою чашку.
Гусь посмотрел на неё без злости и без ласки.
— Одной кадки не поднять. Зови его. Пока мутовка знает только твои руки, уйран — не напиток, а муть. И тебе налью пусто.
Пинерпи не поверила и зачерпнула себе. Чашка осталась сухая изнутри. Она поставила её рядом с чашкой Айтара. Две пустые чашки стояли на полном столе.
За окном молодёжь допела и прошла мимо. Кто-то стукнул в ворота: не пора ли к столу. Пинерпи не открыла. Стыдно было показать хлеб без середины.
— Сколько ещё бить? — спросила она.
— Пока не вдвоём, — сказал гусь. — И пока ночь не переломится. Раньше полуночи хоть лопни кадка, уйран на стол не встанет.
Айтар подержал пустую чашку и надел полушубок.
— Дай мутовку, — сказал он. — Я сел раньше работы. Чашка это уже сказала.
Они встали по две стороны кадки. Пинерпи била, Айтар перенимал, потом менялись, когда у одного деревенело плечо. Гусь сидел на пороге сеней и считал не удары — руки. Если Айтар отпускал мутовку и только поддакивал, хур ударял клювом:
— Обе. Я сказал — общая.
Сливки пошли тяжелее. Запах в сенях стал острым, молочным, настоящим. Под конец, когда за окном стих даже тот скрип, каким ходят поздно, наверх всплыл жёлтый ком. Пинерпи собрала масло в мокрую ткань. В кадке осталась светлая кислая жидкость.
— Уйран, — сказала она. — Смотри.
Айтар опустил черпак. Черпак зачерпнул. Он не понёс его сразу. Оба смотрели на гуся.
Хур не слезал с порога.
— Ночь ещё цела, — сказал он. — Масло есть. Полночи нет. Кто теперь сядет, тот опять выпьет край чашки.
Они не сели. Масло положили на холодную полочку, кадку прикрыли не до конца и ждали у порога, не у стола. Руки гудели. Это было лучше пустой чашки.
Полночь они узнали не по крику и не по чужому голосу. Мороз за стеной на миг стал тише, дрова в печи осели разом, и гусь снялся с порога. Он сошёл на пол, отодвинулся от кадки и сказал просто:
— Теперь несите.
Пинерпи черпнула уйран. Он лился ровно, кислый, холодный от сеней и живой. В чашке Айтара встал белый край. В её чашке — тоже. Ни одна не опустела по дороге.
Они сели, когда стол дождался середины. Айтар пил медленно, из чашки, налитой после полуночи. Первая, пустая, так и осталась на краю.
Гусь вошёл под лавку. Стеречь было нечего: кадка отдалась тем, кто добил её вдвоём.
В ворота опять постучали. Пинерпи открыла и поставила чашки тем, кто пришёл после полуночи.
Кто сел за стол до полуночи, тот черпал пустую чашку.