В ночь на Новый год стол в избе уже стоял. Хлеб лежал под холстом, миски стояли вверх дном на чистой тряпице, лавки Пинерпи сдвинула так, чтобы сесть не по одному. На столе было место посередине, пустое, под большую чашку. В сенях стояла кадка, полная сливок. Сливки снимали всю неделю и сливали в кадку понемногу, каждый раз закрывая её крышкой от мороза. Кадка стояла у холодной стены, обручи на ней были тёмные от сырости, крышка прилегала плотно. К ночи сливок набралось почти до краёв. Сливки надо было сбить в масло, а то, что отделится после, пахта, поставить на середину стола. Без пахты стол выглядел накрытым, середина его оставалась пустой.
Пинерпи засучила рукава до локтя. Пол в сенях был холодный, она встала на старую доску, чтобы валенки не скользили. Айтар принёс мутовку, гладкую от прежних сбиваний, положил её на крышку и сказал, что полночь ещё далеко. Можно сесть и погреться. Масло, по его словам, соберётся само. Соседи уже поют на улице, и незачем им двоим сидеть в сенях до полуночи.
На кадке сидел гусь, белый и тяжёлый, с оранжевым клювом. Сидел он на крышке так плотно, что дерево под ним не скрипело. Перья на груди у него были чистые, лапы красные от холода сеней.
Айтар протянул руку столкнуть гуся. Хур вытянул шею и сказал: «Рано. Работа ещё в кадке. Кто сядет до работы и до полуночи, получит пустую чашку».
Айтар спросил, сторож ли он сегодня. Гусь ответил, что сегодня сторож и что пахта отделится после общей работы. Одной лавки для этого мало, и одной спины мало. Пинерпи взяла мутовку и сказала, что собьёт сама. Дело ей знакомо, а Айтар пусть режет хлеб.
Она сдвинула крышку на бок. Гусь не слетел, только переступил к краю и смотрел в кадку. Сливки стояли густые, жёлтые поверху. Пинерпи била долго. Сливки плескались о стенки кадки, ладонь стала горячей, рука устала, в сенях стало жарко от работы, а масло не собиралось. Сливки так и плескались одним мутным молоком.
Айтар махнул рукой. Он сказал, что она хоть до света будет бить, а он есть хочет. Он взял чашку с полки, сел ближе к печи и крикнул, чтобы несли что есть. Пинерпи зачерпнула из кадки. Гусь шёл за ней и молчал. Она наклонила черпак над чашкой Айтара, и в чашку не упало ничего. Черпак снаружи был мокрый, а внутри сухой.
Пинерпи подставила свою чашку: она уже долго била, плечо у неё онемело. Гусь ответил: «Одна ты кадку не собьёшь. Пока мутовку держат только твои руки, пахта не отделится».
Её чашка тоже осталась сухая. На полном столе стояли две пустые чашки, хлеб между ними подсыхал по срезу. За окном молодёжь допела. Кто-то стукнул в ворота и спросил, не пора ли к столу. Пинерпи не открыла. Гости потоптались и ушли к другому двору. Айтар сидел у горячей печи с сухой чашкой в руках. Масла не было. Середина стола так и осталась пустой.
Гусь стукнул клювом по пустой чашке, чашка глухо отозвалась, и он сказал: «Сам сел, сам и слушай. До общей работы и до полуночи за этим столом наливать нечего».
Айтар подержал чашку. Печь грела ему спину, глина под пальцами была сухая, без единого следа пахты. Он думал, что если сесть ближе к теплу, еда сама подойдёт к миске. Вышло наоборот. Стол он накрыл раньше кадки, и кадку оставил на одни руки. Гости уже прошли мимо, а он всё ещё хотел пить то, чего не сбил.
Он поставил пустую чашку на край стола и сказал вслух, чтобы гусь слышал:
«Чашка пустая, потому что я сел раньше работы. Одной спины у кадки мало, одного тепла у печи мало. Сначала две руки. Потом полночь. Пока гусь на пороге, я за стол не сяду».
Он надел полушубок и попросил мутовку.
Они встали по две стороны кадки. Пинерпи била, Айтар перенимал, потом менялись, когда у одного деревенело плечо. Сливки брызгали им на рукава. Гусь сидел на пороге сеней и следил за руками. Если Айтар отпускал мутовку и только стоял рядом, гусь ударял клювом по порогу и говорил, что нужны обе руки.
Сливки пошли тяжелее. Запах в сенях стал острым и молочным. Под конец, когда за окном стих даже тот скрип, каким ходят поздно, наверх всплыл жёлтый ком. Пинерпи собрала масло в мокрую ткань, отжала и положила ком на доску. В кадке осталась светлая кислая жидкость. Айтар опустил черпак, черпак зачерпнул, но к столу он его не понёс.
«Ещё не полночь», сказал гусь. «Масло есть. Кто сядет сейчас, опять получит пустую чашку».
Они не сели. Масло положили на холодную полочку у наружной двери и ждали у порога. Руки устали, на рукавах засохли брызги. Айтар несколько раз смотрел на пустую чашку и не брал её. Потом мороз за стеной на короткий миг стал тише, дрова в печи осели разом, и гусь снялся с порога.
«Несите», сказал он.
Пинерпи черпнула пахту. Она лилась ровно, кислый, холодный от сеней. В чашке Айтара встал белый край. По дороге через сени чашка не опустела. Они сели, когда пахта уже стояла на столе. Жёлтый ком масла Пинерпи положила перед Айтаром: он дождался часа и не вернулся к пустой чашке. В ворота опять постучали. Айтар открыл и сам налил тем, кто пришёл после полуночи. Гусь вошёл под лавку и подобрал ноги. Кадку он больше не стерёг.
Кто сел за стол до работы и до полуночи, тот черпал пустую чашку. Кто дождался, тот пил полную.