В ту зиму ночь перед Новым годом выпала тихая. Снег лежал ровно, избы дышали в мороз, а по улице уже шла молодёжь.
Ночь была Сурхури (сурăх ури, «овечья нога»). В такую ночь парни и девушки ходят от двора к двору, поют, берут угощение и гадают, каким придёт год.
Нарспи несла мешок. Сетнер запевал. Где песня доходила до ворот, там дверь открывали без брани.
До Укахви они зашли в три избы. Везде пели, везде им выносили лепёшку и орехи, и везде Сетнер сметал угощение в мешок до последней корки. Нарспи один раз оставила горбушку на окне. Сетнер снял и её.
— Ночь для тех, кто ходит, — сказал он. — Двор без нас сыт.
У старой Укахви на пне у калитки стоял деревянный ковш. В нём парила пыл шывĕ (медовая вода): пыл (мёд) хозяйка развела в тёплой воде и налила до краёв. На окошке лежала лепёшка под холстом — не певцам, дому.
— Три глотка за песню, — сказала Укахви. — Ковш поставьте на пень. Это доля двора. Моя сурăх (овца) ночью смотрит, оставлен ли двор сытым. Ничего не оставите — год в гадание не дастся.
Они спели. Сетнер взял три глотка. Мёд был тёплый, мороз после него казался слаще, а ковш остался почти полный.
— Хватит пню и пустого места, — сказал он. — Допьём по дороге. Двор и так при печи.
Он снял лепёшку с окна, сунул в мешок и повесил ковш на пояс.
— Поставь назад, — сказала Нарспи. — Хозяйка про долю не зря сказала.
— В конце обхода поставим. Сначала допоём улицу.
Они шагнули за калитку. На пне не было ни капли, на окне — ни корки.
Из овчарни вышла белая сурăх с тёмным ухом. Она догнала Сетнера у калитки, взяла ковш зубами за дужку и подержала ровно, чтобы медовая вода не пролилась. Ковш был тяжёлый, полный.
— Отдай, — сказал Сетнер. — Это угощение. Мы его песней взяли.
Овца мотнула головой и пошла со двора в ночь, мимо овинов, в поле. Нарспи побежала было следом. Снег взял её по колено. Ковш качался в овечьих зубах, медовая вода не пролилась.
— Пусть идёт, — крикнул Сетнер с калитки. — Погадаем без мёда. Кольцо не из ковша пьёт.
Овца не обернулась. Полный ковш уходил вместе с ней, и двор остался без своей ночи.
— На пень, — сказала она уже из темноты. — Не в мешок.
Ребята не сразу пошли следом. Гадать сели у крайнего гумна: чашка колодезной воды, кольцо, тихая песня.
Кольцо легло на дно и не дрогнуло. Бросили снова — стукнуло о дерево и замерло. Башмак кинули через крышу сарая, он упал назад, им под ноги. Припали к чужим воротам послушать слово ночи. За воротами было пусто.
— Год глухой, — сказал Сетнер. — Пойдём заберём ковш. Хоть в мёд посмотрим.
Сурăх нашли у старого стога. Она стояла боком к ветру и никому не подставляла ковш. Пар от пыл шывĕ шёл ей на морду. Сетнер потянул за шерсть.
— Поставь на снег. Мы посмотрим и вернём.
Овца топнула и не разжала зубов. Сетнер сел в снег.
— На другом дворе пироги толще. Эта сурăх упрямая, пойдём от неё.
— Другой двор свою долю не терял, — сказала Нарспи и протянула руки, не хватая. — Она не отдаст на дороге. Мы взяли угощение и ничего не оставили двору. Пока ковш не на пне, хоть до утра пой.
Они попробовали гадать у стога. Кольцо в чашке даже круга не дало. Сурăх отвернула ковш, едва Сетнер наклонился над паром.
— Отдай мне, — сказала Нарспи. — Я не выпью. Я отнесу на пень.
Овца посмотрела на мешок, на Сетнера и опустила ковш ей в ладони. Медовая вода была тёплая и пахла мёдом. Ни капли не ушло в снег.
Укахви сидела у печи.
— Ковш не мне на колени, — сказала она. — Куда ставили, туда и ставьте.
Нарспи положила лепёшку на окно, под холст. Сетнер сам поставил деревянный ковш на пень, накрыл щепкой, чтобы мороз не взял мёд, и пить не стал.
Белая овца вошла следом, понюхала ковш и ушла в овчарню. Сено зашуршало и стихло. Укахви выглянула на пень, увидела пар над щепкой и кивнула. Второй раз певцов она не кормила: доля уже стояла где надо.
Молодёжь снова села у гумна. Нарспи бросила кольцо молча. Оно пошло по кругу и легло к ней ближе, чем к остальным. За воротами крайнего дома кто-то прошёл и сказал внятно: «Домой дорога цела». Башмак упал носком к деревне.
Сетнер послушал и не стал спорить.
— Год ответил. Только не раньше ковша.
Медовая вода так и осталась на пне, доля двора. Её не делили между певцами. В овчарне овца дышала ровно: двор был не обойдён.
Пока двору не вернули его долю, новый год в гадание не даётся.