Утро Çĕнĕ çул (Нового года) застало Эрхипа у печи. В доме он был один: старшие ушли ещё затемно к общему столу, а ему велели сварить пăтă (кашу) и принести, пока горячая. Крупа лежала в мешочке, мешочек был не их. Сосед отсыпал зерно с вечера и сказал, что дрова на эту варку тоже из его поленицы: свои у Эрхипа отсырели под дырявым навесом.
Эрхип промыл крупу в холодной воде, вода стала мутная, он слил её за порог. В чугуне уже кипело. Он всыпал крупу медленно, помешал длинной ложкой, посолил щепоткой и закрыл крышкой. От печи пошёл хлебный пар. Каша булькала редко и ровно.
На пороге сидел йытă (собака), лохматый, с серой мордой и обледеневшими усами. Эрхип поставил ему пустую миску и сказал, что сначала наестся сам. Год, по его словам, надо начинать с полной своей миски, а собаке хватит тепла от печи. Он уже видел, как снимет крышку, положит сверху масло, которое осталось с вечера тонким ломтем, и съест горшок у шестка, никуда не нося.
Каша дошла. Эрхип потянул крышку. Собака встала перед печью и положила лапу на край чугуна. Чугун был горячий, пёс лапу не убрал.
«Неси три миски», сказал йытă. «Зерно чужое, дрова чужие. Горшок, который ты закроешь на себя, остынет комком».
Эрхип отпихнул лапу полотенцем и всё же снял крышку. Пар ударил ему в лицо. Он зачерпнул ложку, подул и поднёс ко рту. Каша на ложке схватилась, стала липкой и не горячей. Он ткнул ложку глубже. В середине горшка она встала и не пошла дальше, как в густом тесте. Масло, которое он успел положить, не разошлось и лежало белым пятном.
Он схватил чугун тряпкой и понёс к двери, чтобы донести хотя бы соседу и тем откупиться. Собака шла впереди и не пускала на крыльцо. Эрхип поставил горшок на снег у ступени. Снег зашипел, по глине пошла трещинка пара, и каша осела ещё плотнее. Ложка торчала стоймя.
Сосед открыл свою дверь на голос, увидел горшок на снегу и закрылся.
«Неси варёное, а не комок», сказал он из-за двери. «Пока миски нет на моём столе, хлеб из печи я вам не отрежу».
Эрхип стоял с обожжёнными через тряпку пальцами. Каша не елась. Собака не отходила. Старшие ждали у общего стола, а он не мог сделать ни шага с крыльца. Год в его доме начинался с горшка, который уже нельзя было есть.
Он сел на холодную ступень. Йытă сел рядом и дышал ему на рукав. Эрхип вспомнил мешочек: шов на нём был соседский, не их нитка. Поленицу он тоже помнил. Свои сырые дрова он трогал утром и отложил, а взял сухие, светлые, из чужой кладки, потому что с ними каша доходит быстрее. Быстрее она дошла и быстрее стала камнем, едва он решил оставить её в одной миске.
Пустая миска, которую он поставил собаке для вида, так и стояла у печи. Вторая, соседская, осталась в доме за закрытой дверью. Третью он держал в руках и не мог наполнить.
Он сказал собаке и закрытой двери:
«Я варил на чужом зерне и на чужих дровах, а есть хотел один. От этого ложка встала. Разделю горшок на три миски. Одна собаке, она стерегла огонь. Одна соседу, зерно и дрова его. Одна нам, кто мешал. Пока три миски не стоят, крышку не трону».
Эрхип внёс чугун обратно и поставил его на тёплый кирпич, не в самый жар. Он налил в плоскую миску горячей воды со дна чайника и поставил миску на кашу, чтобы прогреть сверху, и помешал края, где ещё оставалось мягкое. Комок неохотно разошёлся. Пар вернулся, слабый, хлебный. Масло наконец пошло жёлтыми жилками.
Первую миску он поставил на пол. Йытă ел медленно и на горшок больше не клал лапы. Вторую, полнее, Эрхип понёс соседу. Тот открыл дверь, попробовал с краю и кивнул. Третью Эрхип оставил на своём столе, уже не пряча.
Сосед вынес каравай, который держал в печи для общего утра, отрезал верхнюю корку, толстую, с румяным боком, и положил её на миску Эрхипа.
«Делёжщику корка», сказал он. «Горшок ожил, когда перестал быть одним ртом. Неси остальное к общему столу, пока парит».
Эрхип ел корку над своей миской. Каша под ней была горячая, соль чувствовалась, масло больше не лежало пятном. Собака доела своё и легла у порога, мордой в избу. На крыльце снег ещё хранил круглое тёмное место, где горшок стынул зря. Эрхип засыпал его свежим снегом и пошёл к старшим с двумя оставшимися мисками, накрытыми хлебом.
Новый год сыт там, где один горшок разделён по тем, чьё было зерно, чьи были дрова и кто стерег огонь.