В ночь на Çĕнĕ çул (Новый год) в избе Салампи стол уже стоял, а пить к нему было нечего горячего. Вода в ведре схватилась у стенок тонким льдом. Снег за дверью лежал рыхлый, и Салампи набрала его в чугун, чтобы растопить на печи. Чугун шипел. Снег садился, вода получалась мутная, потом светлела и пахла мокрым железом.
На полке стояли три вещи, которые она пока не трогала. В холодных сенях, под тряпицей, была кринка сĕт (молока), надоенного вечером. В горшке на шестке лежал пыл (мёд), густой, из осеннего сота, ложка в нём стояла торчком. Над печью на нитке сохла пилеш (рябина): тёмные ягоды, морщинистые, кислые даже на вид. Салампи решила, что для года хватит горячей воды. Молоко, думала она, и без того выпьют утром, мёд жалко класть в питьё, а рябина годится детям грызть, не в кружку.
На лежанке грелся кушак (кот), рыжий, с белой грудью. Он открыл один глаз, когда чугун закипел, и опять закрыл.
Салампи налила воду в деревянную кружку. Кружка была старая, по краю тёмная от чужих рук. Она понесла её к столу и сказала, что зимний напиток готов: он горячий, его много, и снега за дверью хватит на всю улицу.
Кот спрыгнул с лежанки и сел на стол прямо перед кружкой. Лапы он подобрал, хвост положил на скатерть. Салампи хотела отодвинуть его. Кушак ударил лапой по кружке, не опрокинул, только качнул, и вода плеснула ей на запястье. Плеск был горячий и сразу стал холодным.
«Это вода», сказал кот. «Горячая вода год не встречает. Напиток должен помнить лето, иначе он стынет раньше, чем донесут до лавки».
Салампи дунула, отпила и сморщилась. На языке было тепло и железо, сладости не было, кислоты не было, молока не было. Она поставила кружку и пошла к печи за второй. Пока шла через сени, пар осел, и у двери кружка уже грела ладонь едва-едва. Она вернулась, подлила кипятку. Кот опять сел перед ней.
В ворота постучали. Соседка пришла с пустой чашкой: у них печь протопили, а пить нечего, слышно, что у Салампи кипит. Салампи налила ей той же воды. Соседка сделала глоток, подержала чашку и отдала назад.
«Греет пальцы и не держится», сказала она. «Мы пойдём дальше. Кто сварит напиток, к тому и сядем».
Она ушла. На снегу остались её следы к чужому двору. Кружка Салампи стояла на столе и остывала кольцом на дереве. Кот лежал поперёк дороги от печи к столу и не давал пронести чугун. Молоко в сенях стыло. Мёд не был тронут. Рябина висела над теплом и ни одной ягодой не попала в воду. Ночь шла, а зимнего напитка в доме не было.
Салампи села на лавку и посмотрела на три полки, которые обошла. Вода у неё получилась честная: снег, огонь, кружка. Лета в ней не было, и поэтому тепло из неё выходило сразу. Она вспомнила, как летом корова стояла в тени, как осенью мёд пах воском, как рябину снимали после мороза, уже сладковатую под кислинкой, и сушили на нитке, чтобы зима не осталась с одной водой.
Порознь эти три вещи питьём не были. Холодное молоко в такую ночь только студило бы руки. Мёд ложкой не разольёшь по чашкам, он слишком густ. Сухая рябина царапает язык и не греет. Она держала их по разным местам и думала, что бережёт. Берегла она их от стола.
Кот мурлыкнул, не сходя с дороги, и сказал: «Сведи. Пока они лежат врозь, я к кружке никого не пущу».
Салампи сказала вслух, чтобы самой уже не свернуть к чугуну со снегом:
«Зимний напиток — это лето, которое можно держать в руках. Согрею молоко, распущу в нём ложку мёда и положу три ягоды рябины, чтобы сладость не была пустой. Воду из снега оставлю для умывания. К столу её больше не понесу».
Она принесла кринку из сеней. Молоко было холодное, край тряпицы примерзал к пальцам. Салампи перелила его в маленький горшок и поставила на кирпич, где держала ладонь. Молоко грелось медленно. Когда по краю пошла тонкая плёнка и запахло хлевом, она сняла горшок, чтобы не закипело. Ложкой достала мёд. Мёд тянулся ниткой, упал в молоко и разошёлся светлым облаком. Три ягоды пилеш она размяла в ложке и бросила следом. Горшок пах сразу тремя вещами: тёплым молоком, воском и кислой ягодой.
Кот встал, подошёл и потянул носом. На дороге к столу он больше не лежал. Салампи налила в ту же деревянную кружку. Напиток был горячий и густой на языке, сладкий сначала, потом с рябиновой кислинкой. В руках кружка держала тепло дольше, чем снежная вода. На дереве под ней не осталось холодного кольца.
«Это пыллă сĕт», сказала она. «Медовое молоко. Раньше его в этом доме не пили. Сегодня оно сварилось».
Кушак сел у её ног, потянул носом и отступил от кружки. К меду он не пошёл.
«Тебе это не наливают», сказала Салампи. «Мёд людям».
Она поставила ему на пол его миску: тёплую воду, без мёда и без молока. Кот попил из неё и лёг на лежанку. К горшку он больше не подходил.
Соседка вернулась по своим следам, чашка у неё была всё ещё пустая. Салампи налила ей до краёв. Соседка отпила, закрыла глаза и сказала, что пойдёт по улице не за водой, а звать к этой кружке. К столу сели те, кто до того искал горячее по чужим дворам. Салампи разливала сама, только людям. Первую полную кружку оставили ей и сказали, что весь год зимний напиток в деревне варит тот дом, который его придумал. Кружку с тёмным краем она поставила на верхнюю полку, отдельно от ведра и отдельно от кошачьей миски. Чугун со снегом остыл никем не тронутый.
Зимний напиток получился там, где молоко, мёд и ягоду свели вместе и согрели.